На службе зла

44

Then Came the Last Days of May[77]

Он думал, что она испустила дух. Его не волновало, что это не прогремело в новостях, поскольку она была шлюхой. О первой, которую он грохнул, тоже ничего не сообщалось. Проституток никто на фиг не считал, они – пустое место, никому до них нет дела. Секретутка – единственная, из-за которой раздуют шумиху, потому как она работает на этого урода… порядочная девушка, завидный жених – журналюги забегают как нахлестанные…

Одного он не понимал: как та потаскушка вообще сумела выжить. Он помнил, как входил нож в ее тело, как лопалась кожа под лезвием, как сталь скребла по костям, как хлынула кровь… Ее нашли какие-то студенты – так в газете написано. Чтоб им самим сдохнуть, этим соплякам.

Спасибо, что хоть пальцы у него остались.

Фоторобот составила. Курам на смех, мать ее! Полицейские – бритые обезьяны в форме, большинство по крайней мере. И они думали, эти каракули им помогут? Да совсем ведь не похоже, ни капли; это вообще мог быть кто угодно, хоть белый, хоть черный. Он бы вслух заржал, кабы рядом не топталось Чудо, но оно не хотело, чтобы он смеялся над мертвой девкой и фотороботом…

В тот момент Чудо было настроено агрессивно. Он изрядно потрудился, чтобы загладить вину за свою жесткость: пришлось извиняться, лебезить.

– Я был расстроен, – приговаривал он. – Сильно расстроен.

Ему пришлось обнимать Чудо, покупать цветы и сидеть дома, просить прощения за свою несдержанность, и теперь Чудо этим пользовалось, как баба, которая стремится урвать побольше.

– Не люблю, когда ты исчезаешь.

Это ТЫ у меня исчезнешь к чертям собачьим, если не заткнешься.

Он кормил Чудо баснями, что его, дескать, зовут на работу, но впервые за все время оно, дерьмо этакое, осмелилось спросить: а кто тебя зовет? Долго ли тебя не будет?

Он смотрел, как шевелятся эти губы, и представлял, как заносит кулак и бьет Чудо по мерзкой гребаной морде, да так, что кости хрустят…

Но сейчас рановато; Чудо могло еще пригодиться, по крайней мере на то время, пока он не разделается с Секретуткой.

Оно все еще его любило, и это была козырная карта: он знал, что может поставить Чудо на место, пригрозив, что уйдет с концами. Но тут важно не перегнуть палку. Так что он продолжил осыпать это Чудо цветами, поцелуями, нежностью, чтобы стереть и вытравить из этой тупой, одурманенной башки воспоминание о его приступе ярости. Ему нравилось подмешивать Чуду в питье анальгетики и кое-что покруче, чтобы оно шаталось, как сомнамбула, чтобы плакало у него на шее, чтобы прижималось всем телом.

Он ведь такой терпимый, добрый, решительный.

В конце концов Чудо сдалось: отпустило на неделю, предоставило свободу делать все, что ему нравится.